Как-то поздно вечером у склепа послышались неровные, приближающиеся шаги и раздался странный, необычный голос Петра:
- Отворите!
Сонька бросилась открывать. В дверях стоял Петр; в одной руке он держал мешок с кукурузой, а другой поддерживал бледного, окровавленного Алешку.
- Лягавый подстрелил. Еле дошли, - проговорил Петр, вводя в склеп Алешку. - Подстелите побольше соломы, надо его уложить.
Мы с Сонькой живо сбили в охапку разбросанную солому и уложили Алешку. Пуля разбила ему плечо и рана сильно кровоточила. Сняв свою рубашку, Сонька разорвала ее на куски, и мы кое-как перевязали Алешку.
- Крови он много потерял, пока сюда доперли, вот что плохо! - мрачно сказал Петр.
Я сел у изголовья Алешки и не мог оторвать глаз от его посеревшего, воскового лица.
- Кожух-то мой себе возьми, пригодится, - слабо проговорил Алешка и закрыл глаза. Казалось, он впал в бессознание. Под его глубоко впавшими глазами темнели большие синие подтеки. Нос заострился. Кожа на лице стала совсем прозрачной.
Он тяжело стонал, бормотал какие-то бессвязные слова и о чем-то просил нас, но о чем мы не могли разобрать. К утру ему стало совсем плохо. Тело его судорожно задергалось, глаза закатились. Я наклонисял над ним, но Алешка уже не дышал. Я взял его за руку. Она выскользнула и безжизненно упала.
Ранним утром мы понесли хоронить Алешку. Положили его под дерево, разгребли снег и финками вырыли углубление с мерзлой земле. Гнетущее чувство охватило меня, когда мы бережно опустили Алешку в могилу. Мы засыпали его землей и снегом, так что над могилой вырос небольшой снежный холмик.
- Будем живы, летом придем, выроем настоящую могилу, - сказал Петр, - Жалко Алешку, хороший был парень.
Вскоре мы потеряли и Соньку. Она как-то не вернулась в склеп и мы так никогда и не узнали, что с ней случилось.

В течение долгого времени мы работали вдвоем с Петром. Мы крепко с ним сдружились. Но с некоторого времени я стал земечать в нем какую-то странную и непонятную для меня перемену. Как-то внезапно Петр стал мрачен, неразговорчив, перестал ходить воровать, а между тем целыми днями где-то пропадал, возвращаясь только к ночи. Уходя, он всякий раз говорил, чтоб я не шел с ним, и на мои вопросы отвечал уклоничиво, отговариваясь тем, что задуманное им дело провести вдвоем нельзя. Я видел, что он весь ушел в себя, как бы всецело поглощенный какой-то неотвязной мыслью, и понимал, что с ним происходит что-то неладное, но не мог догадаться в чем дело. "Уж не с бабой какой крутит", - приходило мне в голову. И в конце концов я решил проследить, куда ходит Петр.
Однажды рано утром, как только Петр ушел, я пошел за ним следом. Он прямо направился в тихий, отдаленный от центра квартал и там бродил все по одним и тем же улицам. Казалось, он кого-то искал. На следующий день я снова прокрался за ним и так же, как накануне, видел, что он ходит по тому же кварталу. Я ничего не понимал и когда начало темнеть, собирался уже, как бы невзначай, подойти к нему, но вдруг увидел, как Петр стремительно бросился бежать и мелькнул, свернув в маленький переулок. Я побежал туда же, и добежав до переулка, осторожно заглянул за угол. Петр стоял, прислонившись к стене небольшого особняка, перед которым стояла легковая машина.
По его напряженной фигуре я видел, что внимание Петра было сосредоточено на входной двери и, быстро прошмыгнув в пустынный переулок, я спрятался наискосок в подворотне.
- Верно шишку выследил или иностранца какого, а теперь выжидает, чтобы обчистить. Я ему еще пригожусь, если ему одному трудно будет справиться" - думал я.
Из подворотни я наблюдал за Петром. Прошло с полчаса, уже совсем стемнело, а Петр все стоял на месте.
Мне становилось невтерпеж. "Пойду к нему", решил я, и уже собирался перебежать улицу, когда дверь в особняк отворилась и на пороге освященной передней появилась высокая фигура мужчины в форме НКВД. Энкаведист прощался с какой-то хорошо одетой женщиной.
- Эге, вот за кем Петька охотится, - и я схватился за финку, готовясь бежать к Петру на помощь.
В пустынной улице послышалось громкое "до свидания", дверь захлопнулась и энкаведист подошел к своей машине.
В то мгновение, когда он, слегка нагнувшись, открывал дверцу, Петр, как тень, бесшумно отделился от стены, подскочил к энкаведисту и изо всех сил вонзил ему нож в спину. Энкаведист покачнулся и с глухим стоном рухнул на землю.
- Что, сволочь, узнаешь меня! - услышал я злобный, хриплый голос Петра. - Подыхай, собака! - На мгновение Петр нагнулся над энкаведистом. Мне показалось, что он ударил его еще раз ножом, и как-будто убедившись в том, что энкаведист мертв, Петр быстро, не оглядываясь, пошел по переулку.
- Так вот оно что! Старые счеты сводит!.. Что же это он даже в карманы не посмотрел. Ну, да ему впрочем не до этого, - думал я подбегая к убитому. Вытащив из его внутреннего кармана бумажник и сняв с руки часы, я бросился вдогонку Петра.
Когда я его догнал, уже в центре города, Петр медленно шел, опустив голову и рассеянно посмотрел на меня, как будто даже не удивляясь моему появлению. Некоторое время мы шли молча.
- На, Петька, - протянул я ему козью ножку.
По моему взволнованному и вопросительному взгляду, Петр повидимому догадался, что я все видел.
- Чекиста я, Колька, сейчас убил, - проговорил он.
Я молчал.
- А почему убил, знаешь?
Я пожал плечами.
Мы дошли до вокзала и залезли в наше "жилище".
- Два раза его издали видал, да все след теряли, - проговорил Петр, - Все не был уверен, что это и есть тот самый. Все искал его. Много времени прошло, я узнал его сразу. Сегодня подвезло. Теперь легче на сердце, дышать свободнее. Одним гадом меньше.
Никогда еще Петр так откровенно не говорил со мной и я почувствовал, что сейчас ему хочется хоть раз раскрыть свою душу. Я сдержанно спросил его:
- А что он тебе, этот чекист?
- Что он мне! - злобно проговорил Петр. - Думаешь, не помню, как мать забирали? Думаешь, простить могу? А ты забыл, как твоего отца уводили? Я все помню, как сегодня помню... Одиннадцать лет мне тогда было. Ночью ворвались к нам, всю квартиру перерыли, все перевернули... Мать меня к себе прижимали, отпускать не хотела. А этот самый, черный - которого убил - я его харю на всю жизнь запомнил, схватил меня, вырвал у матери, а ее за собой поволок. Она все кричала, отбивалась, меня звала, с лестницы все кричала... Думаешь, это забудешь? А за год до этого отца арестовали. Он до революции офицером был. Хоть и в Красную Армию пошел и воевал за народ, а все равно забрали. Я то знаю, как он народ любил, только им это не по вкусу. Знают, сволочи, что кто по настоящему за народ, тот не с ними. Вот и арестовали. Отец из меня бы человека сделал, а что я теперь?
Он умолк, пошарил у себя в карманах и, набрав табаку, скрутил козью ножку.
Петр еще долго говорил о своем детстве, о родителях, о своем бродяжничестве. Видно было, что ему хотелось высказаться и поделиться горем. Я тоже рассказал ему о себе, об отце, о прошлом.
Так, в разговорах ночь прошла незаметно. Уже начинало светать, когда мы заснули.
- Сегодня можем не работать. Вчера в чердак заблочился, загажник наколол, хабар есть (в карман залез, спер бумажник, деньги есть), - сказал я на следующее утро, умолчав о том, где я украл бумажник.
- Порядок. Похиляли в столовку, в брюхе сосет, - сказал Петр, щелкнув себя по животу, а затем прищелкнув по горлу, добавил - Выпьем за здоровье покойничка!
Мы отправились в духан.