Lesolub (lesolub) wrote,
Lesolub
lesolub

Category:

Отрывки из Колиных воспоминаний

Набрал. Но больше не будет, не можу.


Путаница и неразбериха царила и у нас, и вокруг нас. И из всего, что мы слышали, видели и переживали в эти дни, у нас невольно складывалось общее впечатление: повсеместного хаоса и беспорядка, разобраться в которых было не под силу ни бойцам, ни командирам. Все время мы встречали на своем пути бойцов, голодных, измученных, рестерянных, безнадежно бродивших в одиночку или небольшими группами - в поисках своей части. Это были остатки разбитых частей, уцелевших в бою, или отрезанные от них противником. Это были и случайные одиночки, чудом выскользнувшие из окружения. Судьба многих была трагична: не имевшие при себе личного оружия, попадая в ближайший штаб, в большинстве случаев расстреливались на месте, как дезертиры. Постоянно встречались на пути и потерявшие свои части шоферы грузовиков с боеприпасами, горючим, продовольствием. Они не находили своих подразделений там, куда им было приказано явиться, и тщетно метались от штаба к штабу, - никто ничего им указать не мог. Двух таких шоферов мы встречали два дня подряд - они везли боеприпасы и никак не могли найти свой батальон. При второй нашей встрече, шоферы были в полном обалдении и отчаянии:
- Ребята, не знаете ли тут штаба хоть с каким-нибудь генералом?! - в изнеможении взывал один из них: - С места на место гоняют, второй день мы в пути, а все на одном месте крутимся, как белки в колесе... Сами видите - боеприпасы везем, батальон третьи сутки ждет, а нам ни одна сволочь указать не может - где его искать...
- Я пять лет уже в армии. В финскую был, а такого бардака не видывал, - скрежетал другой шофер, утирая потный лоб.
Подошел наш старший лейтенант и направил грузовики в ту сторону, откуда мы пришли: - Поезжайте вон по той дороге. За две версты будет штаб, какой-то должен быть. Может, укажут...
- Э-эх,...! - махнул рукой первый шофер, вылезая, чтобы завести мотор.
- В петлю попал я, товарищ лейтенант!
- Третьи сутки батальон ждет... Снимут голову, - вздыхал второй, разворачивая грузовик.
Встречались нам и грузовики или санитарные летучки с раненными. Шоферы плутали, то попадая под обстрел немецких засад, то встречая свои же отступающие от немцев части, - и никак не могли выбраться в тыл, не находя свободной дороги. Мы видели, что блуждали не только отдельные бойцы или шоферы. Уж очень часто, в пути, наш капитан спрашивал о чем-то у командирова встречных частей, после чего наша батарея меняла направление или даже круто поворачивала в обратную сторону - и иногда начинало казаться, что мы не двигаемся к определенной цели, а только тыкаемся куда попало, кружимся на одном месте. Очевидно, встречавшиеся с нами командиры знали столько же, сколько и наш лейтенант, когда он указывал направление шоферам, ищущим свой батальон. Да и командиры встречных частей, в свою очередь, нередко наводили справки у наших командиров, а затем, так же, как и мы, сворачивали в сторону или поворачивали обратно...
Сильно затрудняли движение и непрерывные немецкие бомбардировки. Первые два дня они нас миновали, но на третий день, через несколько часов после нашей преловутой атаки, закончившейся взятием в плен раненного немца, на нашу батарею и двигавшуюся нам навстречу по лесной дороге колонну грузовиков с раненными - налетел пикирующий бомбардировщик и сбросил несколько бомб. На дороге - перед нами, сбоку в канаве и в лесу взметнулись землисто огненные столбы, затрещали и повалились деревья, посыпались камни, земля. У нас осколками ранило четырех бойцов. В колонне, в ста шагах от нас, запылали два грузовика. Послышались стоны, крики. Подбежали шоферы других машин, несколько медсестер. Одна из них бросилась к нам:
- Товарищ лейтенант! Раненные в огне! Дайте людей, помогите... - прерывающимся голосом умоляла она. Командира батареи, капитанана Лещева и старшего лейтенанта Алтухова, по обыкновению не было. Еще до налета они уехали вперед на легковой машине. Лейтенант Артемьев, командир взвода управления, немедленно приказал взводу следовать за собой. Мы побежали к горящим машинам.
Раненных, лежащих у заднего борта, стащили сразу же, и они пострадали не сильно. Но находившиеся в глубине кузова, особенно у кабины, были все в ожогах, некоторые в беспамятстве. Несколько человек были убиты осколками. Оказались убитые и в уцелевших от налета машинах.
Вытащенных из горевших машин рененных положили на край дороги когда выгрузили всех - стали распределять по остальным машинам. Но все они оказались набитыми до отказа. Там, откуда извлекли убитых, удалось втиснуть одного-двух раненных, но на дороге оставалось еще около пятнадцати человек. Обгорелые, в окровавленных бинтах, одни громко стонали, другие молча корчились от боли, или только судорожно сжимали пальцы и стискивали зубы.
- Посмотрим, может, эта машина их заберет? - сказал лейтенант Артемьев, увидев подъезжающий грузовик. Дорога была узкая, по бокам тянулись небольшие канавы, и сильно накренившийся грузовик медленно объезжал колонну. За рулем сидел красноармеец, рядом с ним энкаведист. Артемьев знаком остановил машину:
- Раненных взять можете?
- Места нет - не можем, - сухо ответил энкаведист и повернулся к шоферу:
- Езжай дальше.
Грузовик тронулся, но сержант, обошедший машину, заглянул в нее и позвал лейтенанта:
- Товарищь лейтенант! Да вы посмотрите, чем место занято!
Артемьев быстро поднял полу брезента, весь вспыхнул, выскочил на дорогу наперерез машине и приказал шоферу остановиться.
- А ну, ребята, выгружай все к чертовой матери! - повернулся он к нам.
Мы с готовностью подбежали к машине и отдернули брезент. Машина оказалась нагруженной мебелью, чемоданами, тюками, коробками - даже клетка с канарейками не была забыта. Спереди, на перевернутом столе, стояло кресло, а на нем восседали пышная, щеголевато одетая женщина в шляпке с длинным обломившимся пером, в серьгах и браслетах, сильно перепуганная и растерявшаяся.
Зрелище было, пожалуй, привычное. На всем пути нашем из училища мы постоянно встречали машины, нагруженные барахлом всяческого начальства, и тут же плетущихся в тыл стариков, женщин, детей... Но на фронте такую машину встретили мы впервые. Так вот из-за этого-то барахла и сытой разряженной бабы только что было отказано в погрузке раненным бойцам! Мы с особенным азартом исполняли приказ нашего лейтенанта.
- Приказ, дамочка, приказом, - просим приземлиться, - любезно пояснил сержант, хватая женщину подмышки.
- Руки прочь! - завизжала она неистово: - я вам,.. я,.. мой муж...
- Дамочка, не расстраивайтесь. Война - и нервы пригодятся еще, - любезно продолжал сержант, взваливая на плечи тучную и увесистую "дамочку", - и, не взирая на ее вопли и визг, вытащил ее из машины и усадил в канаву. Мы принялись за выгрузку мебели.
В эту минуту к Артемьеву, стоявшему подле нас, подскочил, размахивая пистолетом, красный, разъяренный энкаведист: - Немедленно прекратить разгрузку! Вы ответите за это, лейтенант!.. я...
- Замолчать! - грозно крикнул Артемьев и, несколько напирая на первое слово, добавил: - З д е с ь не вам командовать.
Для энкаведиста, привыкшего только к безропотному повиновению устрашенных и подавленных им людей, смелый отпор Артемьева явился полной неожиданностью. Что-то вроде недоумения промелькнуло на его лице. Но тут же, осмыслив случившееся, и дерзкий ответ лейтенанта, и ударение на слове "здесь" - он потерял всякое самообладание и в полном бешенстве заорал:
- Сейчас же прекратить разгрузку и все положить на место! Сейчас же! Или я застрелю вас! - он поднял пистолет и дважды выстрелил в воздух, думая, очевидно, припугнуть этим Артемьева. - У меня приказ доставить в тыл... Это жена...
Но ему не пришлось договорить, вернее, докричать фразы. Быстро вытащив пистолет, Артемьев выстрелил. Энкаведист покачнулся, выронил пистолет, захрипел, и схватившися обеими руками за горло, рухнул на землю. На несколько секунд все бойцы, медсестры, шоферы как бы застыли. Трудно сказать, что делалось тогда в душе каждого. В первый момент всех, казалось, охватил испуг. Испуг сменило недоумение, замешательство, и, наконец, что-то странное, даже не радостное, а торжествующее осветило все лица.
- Уберите эту сволочь с дороги, - спокойно сказал лейтенант, вкладывая пистолет в кобуру. Я и стоявший рядом со мной боец подняли убитого и бросили под деревья.
- Видал, как раскудахтался, - усмехнулся мой случайный помощник.
- Да, обстановочка-то переменилась... Забыл, где находится...
- Будет и на нашей улице праздник, - и боец многозначительно подмигнул.
И мне неожиданно вспомнился Мишка. Вспомнилось, как прощаясь со мной, он злобно провожал глазами проходивших мимо красноармейцев:
- Воевать идут... А за что?! Тюрягу свою отстаивать?!
И сейчас я мысленно ответил Мишке: - Не тюрьму. Свободу. Может быть...
"Дамочка" бегала вокруг машины, кричала, угрожала, умоляла, но на ее вопли никто не обращал внимания, и чемоданы, узелки, кресла, тумбочки и картонки - все летело в канаву.
- Довез по назначению, довез... - злорадствовал, глядя на нее, шофер-красноармеец. - Довез... - все приговаривал он, помогая выбрасывать мебель и выразительно улыбаясь: - Недаром я по дорогам плутал... А он, сволочь, все застрелить грозился. Теперь вот сам, как миленький лапки сложил...
Сияющее лицо, рот до ушей и наслаждение, с которым он выбрасывал вещи, - все это говорило, что пассажиры его оказались на фронте не случайно. Через несколько минут освбожденный от барахла грузовик был заполнен раненными. Женщине предложили занять место в кабине, рядом с шофером. Но она, в полной истерике, продолжала грозить и требовать, чтобы с нею вместе погрузили хотя бы часть ее вещей, а когда ей в этом отказали, она не захотела ехать. Так, с имуществом, ее и оставили на дороге. Колонна раненных двинулась в одну сторону, мы в другую.
На четвертый день по прибытии на фронт, я стал ходить на разведку. В отделение разведки зачислили всех "карцерных", - то-есть всех тех, кто в училище большую часть времени проводил не на занятиях, а в карцере и на конюшне. И, само собой разумеется, из семи человек разведчиков шестеро оказались блатниками. Элемент самый ненадежный там, где требуются военные знания, аккуратность и дисциплина и самый подходящий здесь, где требуются только ловкость, изворотливость и сметливость. Командир отделения, сержант Бобров, был тоже из блатных, причем даже ростовских, что придавало ему особенную цену в наших глазах. Находиться в подчинении такому командиру было одно удовольствие... Человек свой во всех отношениях. Попав в отделение разведки, все мы с облегчением вздохнули. В разведке мы чувствовали себя, как рыба в воде. Командир батальона был нами доволен, были вполне довольны и мы. Разведка нам подходила, представлялась своего рода "делом", в котором важны не только цель и результаты, а сама работа, сам процесс ее. С заданиями старались справляться как можно лучше: пробирались дальше, чем следовало, сведений приносили больше, чем требовалось, а когда нужен был язык, приводили не одного, а двух или трех, пренебрегая солдатами и норовя поймать офицера чином повыше. Мы соревновались друг с другом и работали с азартом, горя желанием отличиться.
Но по мере того, как проходили дни, первоначальный азарт начинал сменяться безразличием. Начинали сказываться постоянные недоедания и недосыпания, истощались силы. Усталось брала свое, сковывала тело, притупляла мысль, - и скоро всем нашим существом овладело только одно стремление спасть. Еще в разведке, в которой мы проводили иногда по несколько часов, чаще же сутки и двое суток - напряжение было настолько велико, что усталость забывалась. Но стоило только выбраться к своим, почувствовать, что непосредственная опасность миновала и немцы позади, - ноги точно свинцом наливались, веки тяжелели, и достаточно было присесть, прислониться к дереву, чтобы мгновенно заснуть...


Прошел еще час, а немцы все молчали. Пожары уже унялись, и из деревни, занятой немцами, валил только густой черный дым. Дымилась над обрывом обгоревшая мельница, простирая к небу обрубок уцелевшго от огня крыла. Поле носило следы ночного боя, все было разворочено, изрыто воронками. Валялись вырванные с комьями земли бураки. Утро наступило пасмурное. Раза два сквозь низкие облака мутно проглянуло солнце. К полудню нам раздали по куску сала и свежего ржаного хлеба. В другое время хлеб этот мы приняли бы с восторгом: не ели мы хлеба целый месяц, с самого училища. Но теперь хлеб только усугубил тяжелое настроение. Возможно, именно потому, что никогда его не давали, запрещали принимать, когда бабы нам его выносили, а тут, именно тут и теперь, дали. Что-то напомнило последнюю милость, оказываемую смертникам... А когда часа через два-три по цепи прошло известие, что увезли раненных, а с ними уехал капитан и старший лейтенант - настроение совсем упало.
Пулеметчик что-то писал в блокноте, затем оторвал листок и, высунувшись из окопа, молча протянул мне. Неровными строчками нацарапаны карандашем его фамилия и адрес. Я понял: если убьют - дать знать родным. Он был единственным семейным в нашем отделении. Кивнув головой, я сунул листок в карман. И хотя, казалось бы, я должен был бы радоваться, что некому пресылать извещение о моей смерти, что никому не будет горя, если меня убьют - мне вдруг стало как-то грустно от сознания моего одиночества. Останусь жив - хоршо, убьют - тоже неплохо. Никому и дела не будет. Разве Мишка за водкой помянет, и не зная - жив я или нет, - расскажет приятелям, что был у него такой корешок - Колька Туз, расскажет обо мне при случае. И вдруг я вспомнил об Анне, и показалось даже диким - как это я мог в такую минуту забыть о ней. Вот и у меня есть кто-то, кто думает обо мне; ждет меня, ждет от меня писем, кому не безразлично - убьют ли меня или нет... И от этого воспоминания стало как-то тепло, хорошо. Порывшись в карманах, я только хотел было попросить клочок бумаги у товарища, как мощный рев моторов донесся из занятой немцами деревни. - "Танки"... - промелькнуло в голове, и я, точно от холода, невольно съежился, почувствовал, как мурашки пробегают по спине. И по всей цепи пронеслось - Танки!..
И снова загремели орудия, застрочил пулеметчик, все припали к винтовкам. Над головой начался перекрестный огонь тяжелой артиллерии, из-за деревни показались танки, развернулись по полю и в шахматном порядке двинулись на нас. Сколько их было - сорок, пятьдесят, может быть, и больше. Точно сосчитать было невозможно, да и не до счета было. Орудья наши открыли отчаянный огонь, почти сразу подбили два танка. Мы косили бежавших за каждым танком солдат, - но что значили эти немецкие потери для надвигающейся на нас броневой лавины! Попадание танков было плохим, зато еще хуже дело обстояло с нашей артиллерией, бившей уже не по деревне, не по наступающему противнику, а прямо по нам. Кругом все тряслось, дрожало, грохотало, дымились впереди воронки, нас обдавало горячими волнами, засыпало комьями земли. И во всем этом грохоте я слышал, различал только одно: наростающий рев моторов надвигающихся танков, и в двигающемся их потоке видел только один, шедший прямо на меня танк, и как завороженный, приковавшись к нему взглядом, не в силах оторваться, - стрелял в него, стрелял непрерывно, уже не думая, не отдавая себе отчета, что стрелять бессмысленно, что все равно его этим не остановить, что все равно спасти уже ничто не сможет. А когда осталось уже не более сорока метров и я ясно, отчетливо увидел огромные, ровно надвигающиеся гусеницы, уже почти физически ощутив их на своем теле, - я отбросил винтовку, приподнялся и упершись рукой в земляную насыпь, не помня себя в последнем порыве отчаяния, собрав все силы, одну за другой стал швырять гранаты. В кармане гимнастерки были капсюли для противотанковых бутылок, но самих бутылок не было. В первые дни на фронте они у нас были, но потом их отобрали. Хотя гранаты, которые я теперь бросал, для танка были совершенно безвредны, я все-таки обманывал себя бросал их, метая под гусеницы и надеясь на чудо. Бросал сначала простреленной правой рукой, но от боли не мог рассчитать движений - рука была тяжелая, как онемевшая, плохо разгибалась. Стал бросать левой, но лучше не стало, все гранаты относило куда-то в сторону, а гусеницы надвигались все ближе и ближе... Снова стал бросать правой и когда бросил шестую - последнюю - гранату и сопротивляться было уже нечем, - понял, что все кончено. И только, чтобы не видеть, не чуять всем телом надвигающуюся смерть, безобразную и неотвратимую, успел крикнуть "прощай" своему пулеметчику и смутно расслышать ответное - "прощай, Колька" - рванул на голову шинель, зажмурил глаза, стиснул зубы, пригнулся сколько мог под уровень земли...
В ушах зазвенело, загудело, земля задрожала, потянуло гарью, бензином. Что-то страшно загрохотало, надавило; перед глазами пошли красные круги, вся жизнь, до странности ясная, отчетливо промелькнула в сознании. Больше я ничего не чувствовал, не помнил...

На третий день лагерного житья всех нас, пленных, перевели из Путивля и Глухов. Подняли рано, на восходе солнца, дали по тарелке чечевицы, обильно приправленной песком, и когда и то, и другое было съедено - а за этим дело не стало, с голодухи разборчивым быть не приходилось - нас вывели за ворота и динной колонной повели по дороге. Шли мы, не останавливаясь, весь день, и когда поздно вечером пришли в Глухов, пройденный нами путь на протяжении сорока с лишним километров, был усеян трупами наших товарищей. Всех падавших от изнеможения или отстававших, главным образом раненных, немцы, разъезжавшие взад и вперед на мотоциклах вдоль колонны, пристреливали. Пристреливали и тех, кто выходили из рядов колонны в сторону. Когда наша колонна поравнялась с большим полем картошки, тянувшимся вдоль дороги, многие с голоду бросились из рядов в поле и стали вырывать кусты картошки. Немцы открыли стрельбу из автоматов и несколько десятков человек остались лежать в поле. Но голод был слишком велик, а от крайних кустов картошки отделяло каких нибудь три шага и удержаться было трудно. Как ни стреляли и не били прикладами немцы, люди один за другим выскакивали в поле. Некоторые платились за это жизнью, другим удавалось вбежать обратно в колонну. Грозные крики немцев не утихали и шла беспрерывная стрельба. Мне дважды удалось выскочить и вырвать на ходу по кусту. Добычей своей я поделился с Петром и шедшим со мной рядом танкистом. Быстро стряхнув с картошки землю, мы торопливо глотали ее, не успевая как следует прожевывать, чтобы немцы не земетили нашего преступления, так как стреляли они не только в тех, кто выскакивал из колонны, но и в тех, кто жевал или у кого замечали в руках картошку.
Раненному в ногу Петру было не легко, он все сильнее хромал. Но шел, не отставая, упорно гляда вперед, и по выражению его лица, по упрямо сжатым губам, я видел, что он ни за что не сдастся, и сколько бы не пришлось идти, дойдет. Хуже было с другим соседом, танкистом, которого я вел под руку. Он был тяжело ранен в голову и шел, с трудом передвигая ноги. Голова его была забинтована, но кровь продолжала сочиться. Перед уходом он обвязал себе голову портянкой, но она насквозь промокла в пути, и лицо его, шея, гимнастерка были в крови. От потери крови у него кружилась голова, он начинал шататься, спотыкаться и, останавливаясь, хватался за голову. Сперва я только придерживал его под локоть, потом вел под руку, не позволяя земедлять шага, а последнюю часть пути мне пришлось взвалить его себе на плечи. Ноги у меня заплетались, подкашивались, и прошел я эти последние километры уже ничего не соображая и не видя, приходя в себя только от толчков сзади и от острой боли в раненной руке.
Наконец Петр сказал: "Пришли!" Не глядя куда, я поваллся на колени, спустив раненного с плеч, и уже не заботясь о нем, растянулся, приложив лоб к свежей, сырой земле, чувствуя всем телом, что путь кончен и не надо больше идти.
Проснувшись на следующее утро от криков и стрельбы, я увидел, что мы находимся в большой фруктовом саду, огороженном колючей проволокой, за которой тянулись сады, огороды, а вдали, между деревьями, виднелись дома. У проволоки стояло несколько баб и девушек с корзинами. Пленные, тесня и толкая друг друга, толпились у проволоки, через которую тянулись десятки рук. А немцы стреляли в воздух и, расталкивая пленных, старались отогнать женщин от проволоки. Но те продолжали терпеливо передавать принесенные картошку, хлеб, огурцы. Выбежавшие за ограду часовые стали бить их прикладами. Несмотря на удары, некоторые из женщин прорывались и перебрасывали содержимое корзин через проволоку. Под градом сыпавшихся на них ударов, пленные бросались поднимать брошенные за проволоку продукты, и отползали назад, сжимая в руке ломоть хлеба или картошку. Некоторые, потеряв сознание, оставались лежать на месте. Я видел, как глухо вскрикнув, одна девушка упала от удара прикладом по голове.
Немного позже, в нескольких шагах от меня, какой-то боец, горячо споря с другим, говорил, что когда немецкое начальство узнает о случившемся, оно строго накажет часовых, что по этому нельзя судить о немцах, и среди них всякие бывают. Вытащив из кармана листовку, он взволновано вслух прочитал ее.
- Не может же быть, чтобы такой обман!... - кричал он, - Освобождать же пришли!... не против нас же идут!... ну, смотри же, видишь, написано!..
- Написано, чтобы таких дураков, как ты, заманивать. Знали, какую приманку ставить! - угрюмо протянул пленный с забинтованной кровавой тряпкой головой и рукой на перевязи. - Куды глаза спрятал? Вчера видел, что на дороге делалось? А сегодня... Освободители!...
Еще третьего дня, в Путивле, всем так хотелось верить, что в листовках написана правда. Но прошло два дня и обман становился очевидным. Проявленная вчера немцами на дороге жестокость, вызывая возмущение и гнев, все еще казалось непонятной, необъяснимой, настолько она не вязалась с обещаниями сыпавшихся на наши головы листовок и уверениями вржеских пропагандистов, через рупоры на передовой, призывавших бойцов переходить к ним.
Сегодня, когда немецкие солдаты били прикладами пленных и женщин, когда они, вероятно, убили девушку, пришедшую дать нам корку хлеба, я впервые, за всю войну, по настоящему ощутил в немцах врагов моей земли, и во мне вспыхнула жгучая ненависть. Ненависть тем более мучительная, что я сознавал свое полное бессилие и не мог отомстить за эту жестокость и оскорбления. Видеть, как эти чужие, пришельцы, бьют безоружных и изнуренных от голода раненных, бьют наших русских женщин и девушек на нашей же земли, а мы, бойцы, должны это сносить и гнуть перед ними голову, было невыносимо. Захотелось бежать, бежать во что бы то ни стало, чтобы снова взяться за оружие.
На второй день, в полдень, на лагерь налетели три советских самолета. Когда в лагере увидели эти, свои, самолеты, сотни голов поднялись кверху и со всех сторон понеслись радостные восклицания:
- Ребята! Наши! Наши летят! Немцев бомбить летят! Эх, всыпят!
Наши, действительно, всыпали, но только не немцам, а своим же. Когда на лагерь и кругом лагеря посыпались бомбы, радость быстро сменилась недоумением и испугом. Но мы все думали, что бомбят по ошибке, и что сейчас полетят дальше, к городу, где сосредоточены немецкие силы и склады.
Однако, когда самолеты произвели второй налет и с них снова посыпались бомбы, сомнений уже быть не могло. Никаких немецких частей по близости не было. Бомбили именно нас - лагерь военнопленных. Из города зетрещали немецкие зенитки. Распластавшись на земле, оглушенный трескотней зениток, гулом самолетов, грохотом взрывов, я чувствовал полную растеряность. Так дико, безобразно казалось то, что творилось вокруг. Свои, русские, нас бомбят, а немцы, наши враги, которые только что убивали нас, теперь нас защищают.
Немцы сбили один самолет. Неужели мы должны были радоваться гибели нашего летчика и точности немецких зенитчиков? Два других самолета улетели, оставив изрытый воронками лагерь, убитых, раненных и искалеченных, вчера - врагом, а сегодня своими. Снова к нему поднялись головы пленных и долго провожали взглядом улетевшие самолеты.
Недалеко от меня лежал капитан танкист. Застывшее лицо его было неподвижно, только слегка вздрагивали губы, и в широко открытых, устремленных в небо глазах стояли слезы. Этим утром его принесли с новой партией пленных, раненного в грудь, без сознания. Сознание он потерял на поле боя, с оружием в руках, а очнулся в плену за несколько часов до этой бомбежки.
В течение двух дней беспрестанно приводили пленных. К вечеру второго дня нас перевели в большие, разрушенные казармы с пробитыми стенами, без окон и дверей. В этой казарме я переспал одну ночь, а на следующий день мы бежали с Петром и Бобровым.
Subscribe

  • (no subject)

    Сегодня утром Лёвушка отошел ко Господу на 102 году жизни. Все воспоминания о нем тут

  • (no subject)

    О, ужас, забыл как писать в ЖЖ. Взяло время разобраться, где это делается. Лет 6 не писал. Читаю регулярно, но писать пока нет желания. Терять свой…

  • Еще одна просьба

    Кто может, помогите моему другу, бедному студенту, получить диплом. Он закончил филфак St. John's colledge, но из-за задолжности в $1665 диплом ему…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    Сегодня утром Лёвушка отошел ко Господу на 102 году жизни. Все воспоминания о нем тут

  • (no subject)

    О, ужас, забыл как писать в ЖЖ. Взяло время разобраться, где это делается. Лет 6 не писал. Читаю регулярно, но писать пока нет желания. Терять свой…

  • Еще одна просьба

    Кто может, помогите моему другу, бедному студенту, получить диплом. Он закончил филфак St. John's colledge, но из-за задолжности в $1665 диплом ему…